Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев

— Мало, почти никто не пойман.

Еропкин насупился. Он чувствовал, что чума гуляет по Москве, не поймать уж ее… Предстоит страшное дело и страшная борьба…

— В последующие разы, доктор, — начал он торопливо, — я вижу, что вы добрый и честный человек, так в последующие разы, когда вы будете осведомляться о ходе болезни в Симоновом и Даниловом монастырях, я вам поручаю, как у подлекарей, что заперты в монастырях с фабричными, так и у их старост, доподлинно узнавайте о том, получают ли все фабричные определенную им порцию, и какова она качеством, и довольно-ль все одеты и обуты, и не имеют ли в чем какого недостатка, и, не притесняет ли кто их… Так я уж на вас надеюсь…

— Все исполню, генерал… Я знавал нужду народную…

— А в городе как?

— Не смею скрыть; зреет беда, тем более что народ все еще не верит страшной истине и разносит заразу, утаивая больных из боязни карантина и пряча лохмотья после умерших.

— А все это Риндер да Скиадан, да Кульман… за торговлю испугались… купцовских мошон жаль стало… На осину бы их!

Коляска тронулась, и Еропкин ускакал. Толпы банщиков, понурив головы и в сотый раз толкуя о коте, что «прибег из Киева», да о сказочной косе цыганки, медленно расходились по домам. Веселый доктор, сообразив что-то с минуту, приказал своему вознице заворотить от Спасских ворот и ехать мимо церкви Василия Блаженного.

В это время он увидел, что к церкви подходит какая-то девушка, совсем молоденькая, но вся в черном, с траурными, неприятно режущими глаз белыми каймами на платье, глубоко задумчивая и глубоко печальная… Подойдя к церкви, она остановилась, по-видимому, в тяжкой нерешительности, снова рванулась к церкви, как бы переломив боязнь, потом опять.

Вглядевшись в девушку, доктор, казалось, узнал ее. Доброе, круглое, лоснящееся от усталости лицо его сразу побагровело, потом побледнело, приняло горькое, тоскующее выражение… Он торопливо велел своему вознице остановиться и стремительно, шариком покатился к девушке… Это была та девушка, которая гадала о суженом и получила от него…

— Лариса Владимировна! — грустно, нерешительно, не своим голосом окликнул веселый доктор девушку в черном.

Та с удивлением и испугом остановилась. Она, казалось, не помнила, где она и что с ней.

— Вы не узнаете меня? — робко спросил доктор.

Девушка опомнилась. Глаза ее, большие, черные, с длинным разрезом и как бы усталые, блеснули странным светом. Но как она изменилась с того вечера, когда гадала о суженом! Матовое, несколько смуглое, словно выточенное, лицо ее побледнело, успело из детского превратиться в лицо большой девушки. Цыганочку она напоминала теперь только очертаниями лба и изгибами длинных бровей, но уж не глазами, в глазах было что-то слишком грустное, даже что-то большее, чем грусть…

— Нет, я узнала вас, доктор, — тихо сказала девушка. — А вы давно воротились оттуда?

В глазах ее, сквозь детское выражение, промелькнуло что-то такое, отчего веселый доктор готов был заплакать, разрыдаться. Но он пересилил себя и отвечал:

— Недавно, Лариса Владимировна… О! Тяжело вспоминать… это…

Девушка понимала это недосказанное «это». Они думали об одном…

— Ведь он умер на моих руках, — продолжал доктор свою тяжелую исповедь.

— Да знаю… мне говорил Грачев…

Девушка вздохнула и задумалась. Она говорила так, как будто то, о чем говорилось, еще тут вблизи где-то да не откликается и не откликнется никогда, а все будешь о нем думать… И у того, и у другого на душе это вечное и ужасное «что же делать!»

Он был первый в нашей армии, на котором я увидал знаки этой… проклятой болезни… Меня поздно уведомили, что он занемог…

— Да… да, — как бы думая о чем-то своем, повторила девушка.

— Умирая, в бреду, в агонии, он шептал ваше имя и имя какой-то цыганки…

— Да… да… — повторяла девушка.

— Я догадываюсь, она передала ему заразу.

— Да… да…

Веселому доктору становится невыносимо тяжело. В первый раз в жизни они видел такое безмолвное горе и у такого молодого существа.

— Я очень жалею, что за недосугом не успел быть еще у вас… Батюшка здоров? — снова заговаривает доктор.

— Да, здоров, — все тем же упавшим голосом отвечала девушка: но потом с какой-то особой силой прибавила: — Но няня, Пахомовна, умерла…

Доктор заметил это что-то особенное в ответе и спросил:

— Чем она умерла?

— Вот… этой… — девушка не договорила.

— От кого же она могла заразиться?

Доктор сам испугался своего вопроса, когда взглянул на девушку, она, казалось, должна была упасть.

— Вам дурно?.. Ради Бога, что с вами?

— Ничего… я вам все скажу, — как-то торопливо отвечала девушка. — Я заразила няню… я заразила всю Москву… от меня пошла эта страшная болезнь…

Доктор испугался. Он думал, что перед ним несчастная, помешавшаяся от горя. Он сразу не нашелся, что сказать.

— Грачев привез медальон, образок от него, — все так же торопливо продолжала девушка. — В образке его волосы… Грачев от больного отрезал локон… Няня целовала их… От няни заразилась семья сторожа у Николы в Кобыльском и тот купец, что нашли на улице у Власия… Больную няню племянник ее, суконщик, свез на Суконный двор… Оттуда и пошла зараза от меня… Меня надо сжечь…

Доктор схватил девушку за руку. Рука была холодна, как у мертвеца.

— Ради Бога, успокойтесь, — едва выговаривал от волнения доктор. Как же вы сами? Где же эти несчастные волосы?

— У меня на груди…

— И вы прикасались к ним?

— Нет… Я поклялась отцу и брату не дотрагиваться до них и не видеть их до смерти… Образок закрыли… его окуривали, обмывали…

Доктор задумался, продолжая держать девушку за руку, как бы стараясь отогреть ее в своей руке.

— Я буду у вас, я поговорю с вашим батюшкой об этом деле, — говорил он, сильно пожимая маленькую холодную ручку. — А теперь вы шли в церковь?

— Да… я хотела… я… — Девушка замялась и вспыхнула: детский румянец на бледных щеках и детское выражение стыдливых глаз выдали какую-то тайну, что-то недосказанное… Девушка, видимо, решалась на что-то серьезное, не детское, но еще не решилась, не осилила себя… Доктор понял это…

— Я скоро буду у вас, — сказал он. — А вы, девочка милая, — он взглянул ей в глаза своими добрыми глазками, — вы забудьте вашу «Пахонину» (у девушки задрожали губы при этом напоминании) — ей пора было на погост… А пока держите клятву, данную отцу, не заглядывайте в медальончик… а главное, не решайтесь пока ни на что, — доктор сделал ударение, — не поговорив с батюшкой